После многих лет мучений с ранними подъёмами я перешёл на ночную работу. Мне подошли и тишина, и сам ритм. Спал я примерно с полудня до восьми вечера, а потом собирался на смену, пока друзья уже заканчивали свой день.
Многое мне нравилось. Но я не ожидал, насколько будет не хватать обычного общения. Приглашение пообедать приходилось на середину моего сна. Чтобы встретиться в субботу, часто нужно было выбирать: увидеть людей или потом работать совершенно разбитым.
Переписываться было проще, хотя живых встреч это не заменяло. Я отвечал, когда человек уже спал. Он писал, когда я был занят. Мы вроде бы оставались на связи, но постоянно с небольшой задержкой.
Сначала я решил, что рано или поздно придётся вернуться к дневным сменам. Потом начал искать время, которое действительно подходит нам обоим. С одним другом получилось завтракать после моей работы. С другим — встречаться вечером перед сменой. Вместо бесконечного «надо как-нибудь увидеться» появились конкретные договорённости.
Ещё пришлось объяснить, что мой дневной сон — это сон. Я не просто свободен и почему-то не хочу выходить из дома. Но и ждать, что друзья каждый раз будут перестраивать ради меня свои планы, было бы странно.
Я всё ещё решал, с каким количеством одиночества готов мириться ради работы, которая мне подходит. Единственно правильного расписания тут не нашлось.
Помогло то, что я перестал считать нехватку общения мелочью и начал что-то с ней делать. Тишина мне нравилась. А постепенно терять связь с людьми, которых я хотел видеть, — совсем нет.